Возрождение

«Матерь Божия, выручай!»

Работать я устроился не на инженерную должность, а на рабочую — электриком. Во-первых, потому что в Бюро по трудоустройству были только рабочие вакансии. А во-вторых — потому что рабочим в то время платили больше, .

Хотя работать я старался не для зарплаты, а для Господа. И плоды это­го старания проявились в отношении ко мне не кого-нибудь, а парторга цеха. Несмотря на то, что все вокруг знали, что я — верующий и хожу в церковь, парторг все время приводил меня в пример как человека особенно добросовестно относящегося к своим трудовым обязанностям. И очень сожалел, когда я увольнялся.

Во время обеда я каждый день молился бла­говерному князю Даниилу Московскому, мо­настырь которого хорошо был виден из окна мастерской электриков. Ребята-электрики прозвали меня «Богомолом». На что я отве­чал: «Что вы, ребята,- я недостоин называться таким именем». Тогда они, покрутив пальцем у виска, уходили обедать, а я оставался спокой­но молиться. И вот незадолго до летней памяти святого князя Даниила я во время обеда, вдруг, неожиданно для себя, написал письмо игумену в Ижевск: «Не могу я больше здесь… Возьми меня, батюшка, к себе — Богу служить!». Через месяц приходит телеграмма: «Приезжай, пока Владыка здесь». И жена, которая так радовалась тихой и спокойной жизни, начавшейся после мо­его поступления на ЗИЛ, вдруг, тоже совершенно неожиданно для меня, говорит: «Раз зовут — надо ехать. Поезжай».

Как раз подходил к концу год моего «за­ключения» на ЗИЛе, и заканчивался отпуск. Собрал я оставшиеся деньги, оставил немного жене на жизнь до моего возвращения и поехал.

Как раз подходил к концу год моего «за­ключения» на ЗИЛе, и заканчивался отпуск. Собрал я оставшиеся деньги, оставил немного жене на жизнь до моего возвращения и поехал на вокзал, предварительно заехав в Сокольники — помолиться перед Иверской и испросить у Нее благословения на поездку. На вокзале оказалось, что поезд на Ижевск отходит через 10 минут. Глаза у меня, видно, были настолько несчаст­ные и умоляющие, что «граждане пассажиры» безропотно расступились, пропуская меня к окошечку кассы. Истратив почти все деньги на билет, я «что есть мочи» побежал на перрон и успел вскочить в последний вагон уже наби­равшего скорость поезда. Иду по вагонам, чтобы добраться до своего места. В левой руке у меня зажат билет, в правой — портфель. Когда я про­ходил по тамбуру между вагонами, поезд силь­но качнуло. Пытаясь опереться о стенку тамбура, чтобы не упасть, я инстинктивно разжал левую руку. Билет выскользнул и стал плавно опускать­ся в зазор между вагонами. В голове молнией пронеслось: «Так. Билета нет. В кармане — рубль двадцать. На первой станции меня ссадят с по­езда — и все. Кончилась моя поездка к Богу». За­орал во весь голос: «Матерь Божия, выручай!». И билет медленно, как бы нехотя, спланировал мне под ноги.

 Второе рождение

Первым впечатлением от Ижевска был по­разивший меня ответ на вопрос, как добраться до церкви. «Вам нужен ЦСК? — Садитесь на этот троллейбус и доезжайте до остановки «Ледовый дворец». И в ответ на мой недоуменный вопрос, что такое ЦСК, я услышал: «Церковно-спортивный комплекс». Оказалось, что старое кладбище около церкви залили бетоном и построили ог­ромный Ледовый дворец, на фоне которого храм смотрелся маленьким недобитым «пережитком прошлого».

Оказалось, что в Ижевске не очень-то меня и ждали. Хотя игумен встретил меня радушно и даже дал денег на переезд из Москвы со всей семьей, но староста была очень недовольна моим приездом, а у Владыки я встретил весьма про­хладный прием. Но самым холодным был прием уполномоченного по делам Русской Православ­ной Церкви в Ижевске. Это был даже не при­ем, а ушат ледяной воды: «Ты приехал из одной столицы в другую. У тебя — квартира в Москве. Что-то тут неладно». Как мне потом передали, в конфиденциальном разговоре со старостой уполномоченный сказал: «Только через мой труп он будет священнослужителем».

Переехал я в Ижевск, конечно, один. Дочь училась в школе, и жена осталась с ней в Моск­ве. Но почти каждый месяц, как жена декабри­ста, моя верная супруга Наталья, нагруженная московскими продуктами, ненадолго приезжала ко мне. Я же свято верил, что сюда меня Господь призвал служить Ему. И даже выписался из мос­ковской квартиры и прописался в домике, кото­рый принадлежал церкви.

Потекли дни, наполненные терпением, сми­рением, послушанием и — самое главное — по­стоянным участием в богослужебной жизни Церкви. Каждый день утром и вечером на кли­росе в течение почти года. О таком опыте зна­ния Устава богослужения «изнутри» можно только мечтать. Как мне это пригодилось потом, в Анискино, где не было никого и ничего. Когда пришлось все начинать с нуля и организовывать Богослужебную и вообще всю церковную жизнь по канонам Православной Церкви, которые за­печатлелись в моей душе как раз во время жизни в Ижевске.

 «Где ты ходишь?..»

Но день проходил за днем, зиму сменило лето, а о рукоположении — ни слуху, ни духу.

Наступило празднование Тысячелетия Кре­щения Руси, которое неожиданно празднова­лось по всей стране очень торжественно. Тогда приходы РПЦ Татарской, Удмуртской и Ма­рийской республик были объединены в одну епархию — Казанскую. Поэтому епархиальные торжества проходили в Казани. И не где-ни­будь, а в знаменитом Казанском оперном театре. Огромный старинный театр-дворец. Сияющие хрустальные люстры и канделябры. Великоле­пие во всем. В буфете — бесплатные бутерброды с черной и красной икрой! И скромно жмущиеся по стенам верующие — посланцы трех епархий, слегка опешившие от такой роскоши. Это было пугающе-непривычно. Свой доклад главный из трех уполномоченных — казанский — начал с заверения того, что государство всегда уважало Церковь. Затем уверил всех в том, что «единый советский народ» также всегда уважал «чувства верующих разных религий». А закончил — снисходительно-примирительным утверждением, что «Бог — один», и поэтому «делить вам» (то есть нам) — нечего.

После увиденного и услышанного в Казани я понял, что время начало меняться. Но у ме­ня-то все оставалось без изменения! Я продол­жал трудиться в Успенской церкви Ижевска, и меня по-прежнему никто не собирался руко­полагать. Более того — «добрые языки» из кругов, близких к Епархиальному управлению, переда­ли мне, что у меня вообще нет никаких шансов стать даже диаконом…

Как раз закончился Петровский пост и на­ступил праздник первоверховных апостолов Петра и Павла. После праздничной службы я, думая, что меня никто не видит, плакал во дво­ре домика, где снимал тогда комнату. Оказа­лось, что мою молитву, опять же «случайно», услышала духовная дочь настоятеля Ижевского Троицкого собора, которому срочно требовался диакон. И после Петра и Павла меня переводят алтарником в собор. Настоятель благословляет отпускать бороду и «решать проблему подряс­ника», а староста поселяет меня в принадлежа­щем собору небольшом деревянном доме и на­чинает «бомбардировать» Казань телефонными звонками с просьбой рукоположить им диакона. Мне же староста строго наказывает срочно привезти жену, чтобы «мы видели, что ты будешь жить здесь и после рукоположения. И не убе­жишь обратно в Москву». Вызвав жену теле­граммой из подмосковной деревни, я помчался в Москву. На Казанском вокзале у меня было всего полтора часа, чтобы, забрав будущую ма­тушку, повидаться с родителями и сесть на об­ратный поезд.

И вот мы живем в маленькой комнатуш­ке на первом этаже церковного домика, я езжу на каждую службу в собор, а о рукоположении — опять ни слуху, ни духу.

Накануне Преображения Наталья не выдер­жала и говорит: «Ты здесь уже скоро год, я здесь уже второй месяц. А никто тебя и не собирается рукополагать. Ты, наконец, понял, что Господь тебя не избрал?». И я смирился: «Да, понял. Сей­час еду в собор и после всенощной — на вокзал за билетами. Завтра после Литургии возвраща­емся в Москву».

Не успел я войти в алтарь, как мне гово­рят: «Где ты ходишь? Тебя обыскались. Беги скорей в канцелярию!». На пороге канцелярии меня встречают староста с казначеем и вручают мне командировочное удостоверение: «Езжай в Казань — завтра тебя рукополагают». Человек смирился — и Бог все дал! (Как потом выясни­лось — в Казани ждали, когда ижевский уполно­моченный уйдет в отпуск).

После всенощной я действительно поехал на вокзал за билетом. Только не в Москву, а в Ка­зань. Где на следующий день, в праздник Пре­ображения Господня, в храме святителя Нико­лая Чудотворца (в том самом храме, в который в XVI веке принесли только что обретенную Ка­занскую икону Божией Матери) меня рукопо­ложили в диаконы к Троицкому собору города Ижевска.

«За одного битого трех небитых дают…»

После рукоположения были полтора года диаконского служения в кафедральном собо­ре Ижевска, когда я почувствовал, как Господь творит из меня «нову тварь» для дальнейше­го служения Ему. Особенно это чувствовалось во время «сорокоуста» — ежедневного служения Божественной литургии в течение сорока дней после возведения в священный сан.

Через полгода после празднования Тысячелетия Крещения Руси до Ижевска тоже докати­лась волна перемен. Вместо совмещавшего три кафедры престарелого епископа Пантелеймона (который, к тому же почти постоянно жил в Ка­зани) в Ижевск прислали «своего» епископа уже с отдельным титулом «Ижевский и Удмуртский». Им оказался (ныне покойный) епископ Палла­дий. Приехав из «матери градов русских» — Кие­ва, Владыка Палладий с усердием взялся восста­навливать церковную жизнь провинциальной Удмуртии. Хотя разрушенные храмы еще не на­чали отдавать Церкви, но надо было просвещать церковный народ и обновлять уже действующие храмы. А для этого — привозить церковную ут­варь и духовные книги из Москвы. Заниматься этим Владыка благословил меня, как имеюще­го квартиру в Москве. Во время командировок, на церковные праздники я служил во многих храмах Москвы. Особенно мне нравилось слу­жить в церкви Успения в Гончарах, где находится чудотворная икона Божией Матери «Троеручица».

(76)

Комментарии закрыты.